О Watch Russia
Михаил Пиотровский, генеральный директор самого главного российского музея — Государственного Эрмитажа, известен во всем мире еще и как ученый-арабист, исследователь Востока.
До того как прийти в Эрмитаж в 1991-м и затем его возглавить, в 1989–1990 годах Пиотровский руководил российской археологической экспедицией в Йемене. Он автор свыше 500 научных работ, посвященных арабской культуре, истории ислама и археологии Аравии. О своем пути востоковеда через важнейшие места и эпохи глава Эрмитажа как раз рассказывает в своей новой книге «Я — арабист», выпущенной издательством «СЛОВО/SLOVO» и представляющей собой повествование на стыке мемуаров, истории и культурологии.
Презентация новой книги состоялась в марте этого года в сообществе и клубном пространстве Noôdome. И Михаил Пиотровский, и одна из основательниц «СЛОВО/SLOVO» Наталья Аветисян, выступившая на встрече с главой Эрмитажа ведущей, — близкие друзья Noôdome. Журнал WATCH Russia также связывают партнерские отношения и с сообществом, и с главным музеем страны. Поэтому выпустить арабский номер без «восточной исповеди» Михаила Пиотровского в Noôdome для нас было совершенно невозможно. Представляем краткую выдержку из того выступления.
Моя новая книга во многом нахальная, потому что она о том, что директор музея должен быть ученым. Одна глава в ней называется: «Двойная спираль». А это ДНК, графическая модель нашей жизни. Я рассказываю, как получается, что жизнь ученого, исследователя, арабиста переплетается со служением Эрмитажу; как развивается музей, когда им много лет руководят востоковеды; и почему это делает процесс более сложным и более интересным.
Честно говоря, названия моих книг — все в той или иной степени нахальные. Всего через несколько лет после того, как я стал директором величайшего музея, я написал книгу, которую назвал «Мой Эрмитаж». Многие говорили: «Ну ты даешь!» Еще одна книга, которую мы сделали вместе с Джеральдин Норман (журналистка, писатель, друг и советник Михаила Пиотровского. — Прим. WR), тоже имела нетривиальное название — «Культура как скандал». Так что в каждой книге брошен свой вызов, и это ответ на те вызовы, которые бросают нам. Такова жизнь, и никуда не денешься — приходится на вызовы отвечать.
Чтобы востоковедение было интересным, нужно быть романтиком. Мы поехали на Памир вместе с моим другом, блестящим знатоком памирских языков Ваней Стеблиным-Каменским (лингвист, академик РАН, специалист в области иранистики, истории иранских языков. — Прим. WR). Никто меня не заставлял туда ехать, поскольку Памир не входил в мои научные планы. Но на Памире всегда хорошо оказаться: либо просто посмотреть, либо чтобы начать искать исмаилитские рукописи и надписи. Приезжаем в Пенджикент — все раскапывают согдийские фрески. Но мне-то в тысячу раз интереснее арабские монеты. Я говорю: зря вы не уделяете им должного внимания, это же безумно интересно, этот период как раз связан с уничтожением согдийской культуры. И вот на моем раскопе находят черепок с шуточной арабской надписью. Вокруг все согдийское, а у меня черепок с арабской надписью! И сразу у всех вопрос: не я ли ее написал? Чем не романтика! Когда ищешь романтику, она появляется, и ее надо искать всюду, потому что жизнь, конечно, интересная штука, но надо делать ее еще интереснее.
Великий музей — вторая часть той двойной спирали, которую представляет собой моя жизнь. Причастность к нему — судьба унаследованная. Я всегда был рядом с Эрмитажем, и в конце концов все соединилось в едином витке спирали.
Мой отец, Борис Борисович Пиотровский (директор Государственного Эрмитажа в 1964–1990 годах. — Прим. WR), раскапывал урартскую крепость, открытие Урарту — его заслуга. Мама, археолог, специалист по средневековой армянской культуре, тоже копала в тех же местах. И она, кстати, за два или три дня до начала войны (Великой Отечественной 1941–1945 годов. — Прим. WR) откопала — и в книге это у меня есть — статуэтку Тейшебы, урартского бога войны. Так что есть несколько версий того, что война была предречена или даже организована учеными: одна — это вскрытие гробницы Тимура в Самарканде, другая — находка бога Тейшебы моей мамой. Ну, виноваты, что делать!..
А папа, как только началась война, вернулся в Ленинград, готовился в диверсанты, но началась блокада, и он защищал Эрмитаж от воздушных налетов, был заместителем начальника ПВО. Есть несколько книг, в которых рассказано об Эрмитаже во время войны. Очень важно помнить, как спасали главный музей страны.
Я думаю, что мы все, и востоковеды в частности, стремимся, чтобы Россия стала доброй силой в мире. На Ближнем Востоке она всегда так себя вела. У нас безупречная, по сравнению с другими странами, биография в этой части света. Хотелось бы, чтобы Россия это продолжала. Насколько это получится — не знаю, тут пророчествовать трудно. Пока мировое сообщество лишь иногда покрикивает, но ничего не делает для спасения восточных памятников. Когда еще только начинались военные столкновения в Сирии, мы активно говорили, что нужно силовое решение для защиты памятников Пальмиры. Потом Россия вошла в Сирию и освободила Пальмиру. Там был организован концерт, на котором выступал Валерий Гергиев со своим оркестром. Причем это был концерт памяти сирийского археолога Халеда Асада, убитого лишь за то, что он был хранителем музея и древнего города. Ситуация располагала к тому, чтобы те, кто должен этим заниматься, приехали и поговорили о том, как защищать памятники, которые не только находятся в зоне риска, но целенаправленно уничтожаются. Приехали не все. Очень хотел быть там, например, немецкий археолог, занимающийся Пальмирой, он же директор крупного музея в Берлине. Но ему сказали: никуда не поедешь. Мол, все это российская пропаганда. Да, это была в какой-то степени российская пропаганда, но это был в то же время пример того, как нужно с помощью силы вмешиваться, чтобы защитить памятники культуры. И это, грубо говоря, ничуть не хуже доктрины, которая позволяет вмешиваться, чтобы свергать правительства.
История же с Пальмирой продолжалась. Мы решили восстанавливать триумфальную арку, подготовили проект. Тут что-то переломилось, и ЮНЕСКО, которое изначально было против, проект одобрило. Сейчас у нас из пальмирского проекта родился еще один, более крупный проект — полная геоэлектронная съемка всех памятников, как мы это делали для Пальмиры. Там зафиксирован каждый камень, его можно крутить и рассматривать во всех подробностях. Этот большой проект мы делаем сейчас для некоторых стран Азии.
Еще одна из самых важных вещей — охрана и фиксация христианских памятников Востока. Потому что о них никто не заботится. И это своего рода мистический момент, потому что если не будет христианских памятников и христиан на Ближнем Востоке, то будут обрублены корни христианства, ведь они — там.
Какой бы ни была мировая политическая повестка, абсолютно всеми признается в изучении Пальмиры как наша старая, так и новая традиция. Советская йеменская экспедиция (проходила в 1980–1990-х годах. — Прим. WR) начинала работу на территории, которой почти никто не занимался, и интерес только-только сдвигался в эту сторону. Сегодня Институт востоковедения отмечает 30-летие сокотрийских исследований. Сокотра — остров удивительной красоты к югу от Йемена, где сохранился древний реликтовый язык, один из 15 языков Южной Аравии. Московский арабист Виталий Наумкин поехал на Сокотру, выучил сокотрийский язык, написал замечательную книгу «Остров, где рождается птица Феникс». Мало того, он привлек целую команду лингвистов, и они создали алфавит для этого бесписьменного языка и издали большой корпус текстов. Так что в этом регионе у нас конкурентное преимущество на 95%.
«Музей не склад, музей — рассказ». Я люблю это повторять. Вещь, просто лежащая в музее, — это просто вещь. Чтобы она стала экспонатом, о ней нужно рассказать. Поэтому делаются постоянные экспозиции. У нас была очень мощная музейная конференция о том, что такое эффективность музейной работы, как оценивать успех музея. Когда про музей говорят «отрасль» или «индустрия», это разговор из другой сферы, не нашей. Конечно, деньги важны, спонсоры необходимы, но научный процесс развивается медленно и постепенно.
Музеи не находятся вне политики, но они как бы над политикой. Музей должен делать свои коллекции доступными, и мы создаем свои спутники — спутники Эрмитажа — за пределами Петербурга. Мы немножко самоуверенные, и нам все равно, в Париже они или во Владивостоке, потому что, когда Париж закрывается, есть Владивосток, а Париж пока подождет. Я говорю: нельзя взять у меня красивые картины. Можно взять Эрмитаж. К вам приедет Эрмитаж, и эти картины — его часть. Когда ты делаешь доступной свою коллекцию, ты получаешь пространство для своего рассказа.
Спутники Эрмитажа одним нравятся, другим — нет. Даже некоторые вроде бы интеллигентные люди писали: зачем показывать наше достояние этим враждебным европейцам, да еще и подвергать его опасности? Но, когда мы делали, например, выставку о русской революции, о царской семье, люди приходили и плакали. Это был рассказ про нашу трагедию, про цесаревича, про императорскую семью… Это и есть мягкая сила — откровенно рассказать о том, как мы себя представляем.
